Православие и мыНаша духовная жизнь

Поговорим о нашей вере
Аватара пользователя
Agidel
Модератор
Модератор
Сообщений в теме: 118
Всего сообщений: 3331
Зарегистрирован: 01.01.2012
Любимый школьный предмет: ИЗО, черчение, ОПК, МХК
Откуда: Россия
Контактная информация:
Re: Наша духовная жизнь

Сообщение Agidel » 08 окт 2017, 20:23


Реклама
Аватара пользователя
Аквамарин
Житель форума
Житель форума
Сообщений в теме: 21
Всего сообщений: 2011
Зарегистрирован: 26.02.2014
Моя будущая профессия: Это пока под вопросом)))
Любимый школьный предмет: Все!
Откуда: Байкал
Возраст: 16
Контактная информация:
Re: Наша духовная жизнь

Сообщение Аквамарин » 26 май 2018, 22:17

О Христос, Чья любовь отделила святых от семьи, родства и удобного человеческого жилища, так что сила естественных страстей умолкла в них перед лицом сладости любви Твоей, - Ты, Господи, даруй мне возненавидеть жизнь мою из любви к Тебе, и да соделаюсь я при жизни мертвым по отношению ко всем наслаждениям мира сего; и любовь Твоя да отделит меня от мира и собеседований с ним... преподобный Исаак Сирин
Наша духовная жизнь - B6512554-7B15-4260-8C00-B742CFEDA4F5.jpeg
Не зло победит зло, но только любовь!

Аватара пользователя
Agidel
Модератор
Модератор
Сообщений в теме: 118
Всего сообщений: 3331
Зарегистрирован: 01.01.2012
Любимый школьный предмет: ИЗО, черчение, ОПК, МХК
Откуда: Россия
Контактная информация:
Re: Наша духовная жизнь

Сообщение Agidel » 08 окт 2018, 07:23

Когда моя бабушка была маленькой,

она жила в Перми. Тогда это был большой, важный город. Там мой прадедушка проводил связь: телефон. Он был инженером. А прабабушка тоже работала. И девочки, бабушка и ее сестра Зоя, оставались одни дома - это было обычным делом в конце двадцатых годов. Бабушке Гере было годика четыре, а Зое - пять. И что-то они наделали, пролили, испачкали скатерть. Их не били и не ругали, интеллигентная была семья. Но девочки все равно очень расстроились и огорчились. Зоя была решительная. Она сказала, что надо пойти на реку Каму и скатерть постирать. Скатерть снова будет белая, чистая. Когда что-то стирают, оно становится чистым, так ведь? Пойдем, Геранька! И они пошли. Взяли скатерть и пошли на берег Камы.
Берег был так себе - небезопасный. А река глубокая. Но дети плохо понимают опасность. И Зоя стала мочить скатерть в реке, а Гера - держать ее за платьице. Так Зоя велела. Они бы непременно свалились в реку и утонули. Никого там не было, пустынный берег, ни одного человека. Но вдруг к девочкам подошла белая монашка, - так бабушка рассказывала. Белая монашка, тетенька в белой-белой одежде. И велела отойти от реки. Мол, утонете! Бойкая Зоя объяснила, что надо ведь скатерть постирать! Вот, она уже мокрая. И вода с нее течет. Еще немного, и скатерть тоже белая будет. Надо просто постараться!
Но монашка уговорила девочек от воды отойти. И проводила их домой, за руки вела. А где была в это время скатерть - бабушка не запомнила. Потому что монашка что-то пела на непонятном языке и тихо говорила. Наверное, молитвы, - Гера не знала молитвы, но прежде слышала, как люди их говорят.
Они дошли до дома. Монашка погладила девочек по голове и отдала скатерть. Совершенно сухую и ослепительно-белую. Аккуратно сложенную. И пахло от скатерти очень хорошо. Приятно. И почему-то плакать хотелось.
Скатерть расстелили на столе - никто ничего не заметил. А девочки про монашку боялись рассказывать - ведь тогда узнают, что они испачкали скатерть и на реку ходили одни. Только потом в разговоре их папа сказал грустно, что был неподалеку монастырь, да всех расстреляли в Гражданскую. Там монашки жили. Белые монашки. Тогда ведь так делили: белые и красные. Люди всех делят. И даже расстреливают иногда. Белые - красных. Красные - белых...
Вот и вся история. А бабушка выросла и тоже стала инженером. А Зоя - доктором медицинских наук. И они обе прожили долгую жизнь. Хорошую, нормальную жизнь. Бабушка честная была. Даже излишне. И сказки не выдумывала; не любила. Она любила военные песни и марши. А про монашку и скатерть рассказала просто так, потому что это было. Белая монашка и белая скатерть. Река Кама. И начало жизни. Которая так легко могла закончиться - но не закончилась. Кто-то приходит к детям, когда они в опасности. Кто-то их защищает и спасает. Но дети не всегда об этом рассказывают... Просто - пусть это будет. А что это было - я не знаю. Тоже - просто рассказываю...

Аватара пользователя
Agidel
Модератор
Модератор
Сообщений в теме: 118
Всего сообщений: 3331
Зарегистрирован: 01.01.2012
Любимый школьный предмет: ИЗО, черчение, ОПК, МХК
Откуда: Россия
Контактная информация:
Re: Наша духовная жизнь

Сообщение Agidel » 08 окт 2018, 12:45

Лекция. Молитва "Отче наш!"
https://magisteria.ru/new_testament/lords-prayer/?play

Аватара пользователя
Agidel
Модератор
Модератор
Сообщений в теме: 118
Всего сообщений: 3331
Зарегистрирован: 01.01.2012
Любимый школьный предмет: ИЗО, черчение, ОПК, МХК
Откуда: Россия
Контактная информация:
Re: Наша духовная жизнь

Сообщение Agidel » 19 янв 2019, 18:14

Трудное детство

было у Давида Ливингстона. Он в десять лет начал работать на фабрике - в 19 веке это было нормальное занятие для бедных детей. Ну, еще можно было в работный дом податься, это вроде тюрьмы. Или сразу в тюрьму, если начнешь попрошайничать. Вот Давид и пошел работать, - работая, он умудрился выучить математику, латынь и греческий. Это позволило ему поступить в университет. Чтобы оплачивать учебу, он продолжал работать на фабрике. А потом получил степень доктора медицины. Но не стал принимать пациентов в уютном кабинете, - он стал миссионером. И поплыл в Африку. Там он проповедовал, лечил, учил, - и путешествовал. Пережил много стычек с бурами и португальцами, заступался за африканцев. Те тоже любили доктора. А Ливингстон шел по Африке все дальше и дальше. Это он назвал знаменитый водопад в честь королевы Виктории. И пересек пустыню Калахари. Можно долго рассказывать о его путешествиях и лишениях, которые пришлось перенести. Мне запомнилось, как на Ливингстона напал лев. Схватил его, как кошка хватает мышь. А отважный миссионер молился Богу и думал: "все же лев - это не такая уж плохая смерть. Все же он царь зверей. Так что ничего страшного!"... От льва Ливингстону удалось спастись, но его рука осталась искалеченной. Он выучился стрелять с другой руки, - стрелять часто приходилось. И продолжил свое путешествие...
Чем он только не болел! Малярией, дизентерией, тропической лихорадкой, - но однажды заболел очень сильно. Да еще и заблудился. Потерялся. Пропала экспедиция Давида Ливингстона! Все газеты Англии и других стран писали об этом. Но что поделаешь? Ахали, охали, качали головами, - но предпринять ничего не могли.
А в это время другой человек, у которого было тяжелое детство, снарядил экспедицию и отправился на поиски доктора Ливингстона. Его звали Генри Мортон Стенли. Детство его тоже было не сахар - мать сдала его в приют тюремного типа. Где Генри находился до 15 лет. А потом он получил образование и стал газетным репортером.Хотя мог бы стать вором или побирушкой. Вот он и отправился на поиски Ливингстона. Прошел шесть тысяч верст по Африке, участвовал в многочисленных стычках с местными племенами и бурами, переносил тяготы и лишения вместе со своим маленьким отрядом... И, знаете, нашел палатку доктора Ливингстона - это в Африке-то! Ливингстон уже погибал от болезней и голода. Но встал и вышел, опираясь на палку, стараясь держаться прямо.
А репортер Стенли приподнял шляпу и сказал вежливо, - он же никогда не видел миссионера Ливингстона, - "Доктор Ливингстон, я полагаю?".
Доктор тоже приподнял шляпу, - как же без шляпы! И ответил, мол, вы не ошиблись, сэр. Это я! Рад знакомству!
И Стенли спас доктора. Он ведь привез еду, медикаменты и всеобщую поддержку. Потом они подружились. И много разговаривали темными африканскими вечерами. Очень сомневаюсь, что они жаловались друг другу на тяжелое детство. И что они вообще жаловались. Им было о чем поговорить, этим двум героям...
У кого было трудное детство - у того будет трудная жизнь. Только вот в чем дело - трудности мы сами себе выбираем. Можно и дальше работать на фабрике или сидеть в приюте. А можно отправиться в Африку. Там тоже трудно. Но особо жаловаться некому и некогда.
И еще - того, кто верит, спасут. Неожиданно появятся у палатки, приподнимут шляпу и скажут вежливо: "Доктор Ливингстон, я полагаю?"... Спасет другой человек, тоже много чего переживший в жизни. И потому готовый пройти шесть тысяч верст по выжженной африканским солнцем земле для того, чтобы найти и спасти...

Аватара пользователя
Agidel
Модератор
Модератор
Сообщений в теме: 118
Всего сообщений: 3331
Зарегистрирован: 01.01.2012
Любимый школьный предмет: ИЗО, черчение, ОПК, МХК
Откуда: Россия
Контактная информация:
Re: Наша духовная жизнь

Сообщение Agidel » 24 янв 2019, 05:58

Изображение

Аватара пользователя
Agidel
Модератор
Модератор
Сообщений в теме: 118
Всего сообщений: 3331
Зарегистрирован: 01.01.2012
Любимый школьный предмет: ИЗО, черчение, ОПК, МХК
Откуда: Россия
Контактная информация:
Re: Наша духовная жизнь

Сообщение Agidel » 27 янв 2019, 19:48

27 ЯНВАРЯ 1944 ГОДА - ДЕНЬ ПОЛНОГО СНЯТИЯ БЛОКАДЫ ЛЕНИНГРАДА
#Блокада #МыПомним

А.И.ПАНТЕЛЕЕВ

МАРИНКА

С Маринкой мы познакомились незадолго до войны на парадной лестнице. Я открывал французским ключом дверь, а она в это время, возвращаясь с прогулки, проходила мимо, вся раскрасневшаяся, утомленная и разгоряченная игрой. Куклу свою она тащила за руку, и кукла ее, безжизненно повиснув, также выражала крайнюю степень усталости и утомления.
Я поклонился и сказал:
- Здравствуйте, красавица.
Девочка посмотрела на меня, ничего не ответила, засопела и стала медленно и неуклюже пятиться по лестнице наверх, одной рукой придерживаясь за перила, а другой волоча за собой несчастную куклу. На площадке она сделала передышку, еще раз испуганно посмотрела на меня сверху вниз, облегченно вздохнула, повернулась и, стуча каблучками, побежала наверх.
После этого я много раз видел ее из окна во дворе или на улице среди других детей. То тут, то там мелькал ее красный сарафанчик и звенел тонкий, иногда даже чересчур звонкий и капризный голосок.
Она была и в самом деле очень красива: черноволосая, курчавая, большеглазая, - еще немножко, и можно было бы сказать про нее: вылитая кукла. Но от полного сходства с фарфоровой куклой ее спасали живые глаза и живой, неподдельный, играющий на щеках румянец: такой румянец не наведешь никакой краской, про такие лица обычно говорят: "кровь с молоком".
Война помогла нам познакомиться ближе. Осенью, когда начались бомбежки, в моей квартире открылось что-то вроде филиала бомбоубежища. В настоящем убежище было недостаточно удобно и просторно, а я жил в первом этаже, и, хотя гарантировать своим гостям полную безопасность я, конечно, не мог, площади у меня было достаточно, и вот по вечерам у меня стало собираться обширное общество - главным образом дети с мамами, бабушками и дедушками.
Тут мы и закрепили наше знакомство с Маринкой. Я узнал, что ей шесть лет, что живет она с мамой и с бабушкой, что папа ее на войне, что читать она не умеет, но зато знает наизусть много стихов, что у нее шесть кукол и один мишка, что шоколад она предпочитает другим лакомствам, а "булочки за сорок" (то есть сорокакопеечные венские булки) простой французской...
Правда, все это я узнал не сразу и не все от самой Маринки, а больше от ее бабушки, которая, как и все бабушки на свете, души не чаяла в единственной внучке и делала все, чтобы избаловать ее и испортить. Однако девочка была сделана из крепкого материала и порче не поддавалась, хотя в характере ее уже сказывалось и то, что она "единственная", и то, что она проводит очень много времени со взрослыми. Застенчивость и развязность, ребенок и резонер - сочетались в ней очень сложно, а иногда и комично. То она молчит, дичится, жмется к бабушке, а то вдруг наберется храбрости и затараторит так, что не остановишь. При этом даже в тех случаях, когда она обращалась ко мне, она смотрела на бабушку, как бы ища у нее защиты, помощи и одобрения.
Между прочим, от бабушки я узнал, что Маринка ко всему прочему еще и артистка - поет и танцует.
Я попросил ее спеть. Он отвернулась и замотала головой.
- Ну, если не хочешь петь, может быть, спляшешь?
Нет, и плясать не хочет.
- Ну, пожалуйста, - сказал я. - Ну, чего ты боишься?
- Я не боюсь, я стесняюсь, - сказала она, посмотрев на бабушку, и, так же не глядя на меня, храбро добавила:
- Я ничего не боюсь. Я только немцев боюсь.
Я стал выяснять, с чего же это она вдруг боится немцев. Оказалось, что о немцах она имеет очень смутное представление. Немцы для нее в то время были еще чем-то вроде трубочистов или волков, которые рыщут в лесу и обижают маленьких и наивных красных шапочек. То, что происходит вокруг - грохот канонады за стеной, внезапный отъезд отца, исчезновение шоколада и "булочек за сорок", даже самое пребывание ночью в чужой квартире - все это в то время еще очень плохо связывалось в ее сознании с понятием "немец".
И страх был не настоящий, а тот, знакомый каждому из нас, детский страх, который вызывают в ребенке сказочные чудовища - всякие бабы-яги, вурдалаки и бармалеи...
Я, помню, спросил у Маринки, что бы она стала делать, если бы в комнату вдруг вошел немец.
- Я бы его стулом, - сказала она.
- А если стул сломается?
- Тогда я его зонтиком. А если зонтик сломается - я его лампой. А если лампа разобьется - я его галошей...
Она перечислила, кажется, все вещи, какие попались ей на глаза. Это была увлекательная словесная игра, в которой немцу уделялась очень скромная и пассивная роль - мишени.
Было это в августе или в сентябре 1941 года.
Потом обстоятельства нас разлучили, и следующая наша встреча с Маринкой произошла уже в январе нового, 1942 года.
Много перемен произошло за это время. Давно уже перестали собираться в моей квартире ночные гости. Да и казенные, общественные убежища тоже к этому времени опустели. Город уже давно превратился в передовую линию фронта, смерть стала здесь явлением обычным и привычным, и все меньше находилось охотников прятаться от нее под сводами кочегарок и подвалов.
Полярная ночь и полярная стужа стояли в ленинградских квартирах. Сквозь заколоченные фанерой окна не проникал дневной свет, но ветер и мороз оказались ловчее, они всегда находили для себя лазейки. На подоконниках лежал снег, он не таял даже в те часы, когда в комнате удавалось затопить "буржуйку".
Маринка уже два месяца лежала в постели.
Убогая фитюлька нещадно коптила, я не сразу разглядел, где что. Сгорбленная старушка, в которой я с трудом узнал Маринкину бабушку, трясущимися руками схватила меня за руку, заплакала, потащила в угол, где на огромной кровати, под грудой одеял и одежды теплилась маленькая Маринкина жизнь.
- Мариночка, ты посмотри, кто пришел к нам. Деточка, ты открой глазки, посмотри...
Маринка открыла глаза, узнала меня, хотела улыбнуться, но не вышло: не хватило силенок.
- Дядя... - сказала она.
Я сел у ее изголовья. Говорить я не мог. Я смотрел на ее смертельно бледное личико, на тоненькие, как ветки, ручки, лежавшие поверх одеяла, на заострившийся носик, на огромные ввалившиеся глаза - и не мог поверить, что это все, что осталось от Маринки, от девочки, про которую говорили: "кровь с молоком", от этой жизнерадостной, пышущей здоровьем резвушки.
Казалось, ничего детского не осталось в чертах ее лица.
Угрюмо смотрела она куда-то в сторону - туда, где на закоптелых, некогда голубых обоях колыхалась витиеватая тень от дымящей коптилки.
Я принес ей подарок - жалкий и убогий гостинец: кусок конопляной дуранды, завернутый, красоты ради, в тонкую папиросную бумагу. Больно было смотреть, как просияла она, с каким жадным хрустом впились ее мышиные зубки в каменную твердь этого лошадиного лакомства.
Воспитанная по всем правилам девочка, она даже забыла сказать мне "спасибо"; только расправившись наполовину с дурандой, она вспомнила о бабушке, предложила и ей кусочек. А подобрав последние крошки и облизав бумагу, она вспомнила и обо мне - молча посмотрела на меня и холодной ручкой дотронулась до моей руки.
- Бабушка, - сказала она. Голос у нее был хриплый, простуженный. Бабушка, правда, как жалко, что когда мы немножко больше кушали, я не сплясала дяде?
Бабушка не ответила.
- А теперь что, не можешь? - спросил я.
Она покачала головой:
- Нет.
Бабушка опустилась на стул, заплакала.
- Боже мой, - сказала она. - Когда это все кончится только?!
Тут произошло нечто неожиданное. Маринка резко повернулась, подняла голову над подушкой и со слезами в голосе закричала:
- Ах, бабушка, замолчи, ты мне надоела! "Когда это кончится?!" Вот всех немцев перебьют, тогда и кончится...
Силенки изменили ей. Она снова упала на подушку.
Бабушка продолжала плакать. Я помолчал и спросил:
- А ты немцев все еще боишься, Маринка?
- Нет, не боюсь, - сказала она.
Пытаясь возобновить наш старый шуточный разговор, я сказал ей:
- А что ты станешь делать, если, скажем, немец вдруг войдет в твою комнату?
Она задумалась. Глубокие, недетские морщинки сбежались к ее переносице. Казалось, она трезво рассчитывает свои силы, стула ей теперь не поднять, до лампы не дотянуться, полена во всем доме днем с огнем не найдешь.
Наконец она ответила мне. Я не расслышал. Я только видел, как блеснули при этом ее маленькие крепкие зубки.
- Что? - переспросил я.
- Я его укушу, - сказала Маринка. И зубы ее еще раз блеснули, и сказано это было так, что, честное слово, я не позавидовал бы тому немцу, который отважился бы войти в эту холодную и закоптевшую, как вигвам, комнату.
Я погладил Маринкину руку и сказал:
- Он не придет, Маринка...
Много могил мы вырубили за эту зиму в промерзшей ленинградской земле. Многих и многих недосчитались мы по весне.
А Маринка выжила.
Я видел ее весной сорок второго года. Во дворе на солнышке играла она с подругами... Это была очень скромная, тихая и благопристойная игра. И это были еще не дети, а детские тени. Но уже чуть-чуть румянились их бледные личики, и некоторые из них уже прыгали на одной ножке, а это очень трудно держаться на одной ноге: тот, кто пережил ленинградскую зиму, поймет и оценит это.
Увидев меня, Маринка бросилась мне навстречу.
- Дядя, - сказала она, обнимая меня, - какой вы седой, какой вы старый...
Мы поговорили с ней, поделились последними новостями. Оба мы по-настоящему радовались, что видим друг друга - какими ни на есть, худыми и бледными, но живыми. Ведь не всякому выпала эта радость.
Когда мы уже простились, Маринка снова окликнула меня.
- Дядя, - сказала она, смущенно улыбаясь, - знаете что, хотите, я вам спляшу?
- Ого! - сказал я. - Ты уже можешь плясать?
- Да! Немножко могу. Но только не здесь. Пойдемте, знаете куда? На задний двор, около помойки...
- Нет, Мариночка, не надо, - сказал я. - Побереги силенки - они тебе еще пригодятся. А спляшешь ты мне знаешь когда? Когда мы доживем до победы, когда разобьем фашистов.
- А это скоро?
Я сказал:
- Да, скоро.
И, сказав это, я почувствовал, что беру на себя очень большое обязательство. Это была уже не игра, это была присяга.

Ответить Пред. темаСлед. тема
  • Похожие темы
    Ответы
    Просмотры
    Последнее сообщение

Вернуться в «Православие и мы»